После завершения пресс-показа спектакля Театра на Таганке «Дом Бернарды Альбы» своими первыми впечатлениями о премьере поделился режиссёр-постановщик Александр Карпушин.
— Как вам кажется, Альба любит свои детей?
— Да, я считаю, безусловно, любит. Вы понимаете, вот эта версия спектакля, навскидку, где-то уже 148-я из того, что мы делали. Столько раз мы спектакль переделывали. Наверное, это самый сложный мой выпуск. Можно я не буду говорить, почему? Я не могу этого сказать по каким-то этическим соображениям.
У меня есть любимый поэт современный, Дима Воденников. Я его очень сильно люблю, и он как-то очень у меня всегда попадает. Сегодня у меня в голове всё время крутится его стихотворение. Я во дворике курю, раз 20, и оно у меня всё время в голове. Я вам сейчас его прочитаю, и вы всё поймёте.
Я ничего еще не отдавал:
ни голову, ни родину, ни руку —
ну может быть какой–то смерти мелкой
[а может быть какой–то смерти крупной],
я выпустил из рук горящей белкой
[я выронил её купюрой круглой], —
но я по–крупному — не отдавал.
Так пахнет ливнем летняя земля,
я не пойму, чего боялся я:
ну я умру, ну вы умрете,
ну отвернётесь от меня —
какая разница.
Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:
не перервать её, не отложить —
а всё равно ж — придётся дальше жить.
Но если это так (а это точно так),
из этого всего:
из этой жизни мелкой
[а может быть, из этой жизни крупной],
из языка, запачканного ложью,
ну и, конечно, из меня, меня —
я постараюсь сделать всё, что можно,
но большего не требуй от меня.
Вот этого большего, не требуй от меня. Большего не могу. Ну, то есть, вот так, как могу. Так, как случилось. Этот спектакль стихийный. Вот так он случился, так он повернулся. И в таком он сейчас виде находится. Видимо, так надо. Я не считаю, что мы добились того, чего хотели. Это край, через который перешли мы. Хотелось бы другого, но вышло так, как вышло.
— Получается, что Бернарда Альба так себя проедает. Вот такая её любовь, она может любить только так?
— Там есть важная линия, которую мы показали в таком расхлябанном виде. Это тема, когда она говорит про свою мать. «Что моя мать! Я-то к вам с добром. А вот моя мать! Она стулья об меня била, когда мужчина приходил. Она меня вообще до полусмерти избивала. Я-то лучше». Она-то искренне считает, что она лучше. И что она хочет только добра. Там есть ещё вот эта история, которая сейчас совсем как бы побочная. И не очевидна. Вот с тем, что у неё был любовник, от которого родилась Ангустиас. И что жена этого любовника, её служанка Понсия… Это сейчас я понимаю, что там зрительно это вряд ли сейчас считывается. Но вот так случилось. Вот такими обрывочками всё это склеено. Так случилось, что мы недорассказали историю. Я себя в этом виню.
— Для меня это всё выстроилось. Что этот круг. Он замкнут. Была мать, которая не просто холодная, а жестокая. У неё родилась дочь, которая тоже стала матерью. И этот круг все время крутится.
— Насилие порождает насилие. И никуда отсюда не выйти. Даже я на своем примере могу сказать: я могу бороться со своими родителями, с чем я с ними не согласен, но потом бум, и я замечаю, что я их уже в этом повторяю. И ещё в чём-то повторяю. И никуда я от них не убегу. Потому что всё самое прекрасное и самое плохое закладывается в самом детстве. Я уверен. И ты до конца своих дней никогда оттуда не вернёшься. Никогда. Потому что твой мир уже весь сложился. Я не могу вас в этом убеждать, каждый думает по-своему. И никакие психотерапевты или психоаналитики нам не помогут. Мы обречены. И боремся мы не с кем-то там, а только со своими родителями. Вот почему дочери не уходят из этого дома? Потому что им это не нужно. Им не нужен этот Пепе. Пепе тут нужен как средство, чтобы доказать друг другу, что они что-то в этой жизни представляют. Они всей этой грязью с удовольствием друг друга поливают, потому что это замена их жизни. Они не могут перешагнуть через это, сделать шажок к жизни. Мы все в своих панелях засели. И никак из них не выйдем.
Мне так кажется. Простите, но я не оптимист. Но я люблю людей. Я очень их сильно люблю. И мне их очень жалко. Я бы хотел им помочь. И себе помочь. Хотел бы рассказывать веселую историю, но не получается. Видимо так я чувствую мир.
— У вас в спектакле пространство принципиально не бытовое. Эта пьеса нереалистична. Это не про дом, не про семью. Это про какую-то модель. Про какой-то заколдованный круг. Это не психологизм, не реализм. Это какая-то другая история.
— Мне всё равно было важно, чтобы внутри этого условного пространства оставались психологически точные взаимоотношения между героями. Это важно. Не знаю, получилось это или нет. Но Лорка же сам сумасшедший фантасмагорист. Я его обожаю.
«Земля и луна» — мое любимое стихотворение. Я его могу бесконечно перечитывать. Когда я взял эту пьесу, увидел каким интересным языком там говорят. Подумал, было бы интересно с ним поработать. Но как только ты смотришь на какую-то одежду и думаешь: «Как красиво, как здорово!», а как на себя начинаешь её надевать, что-то уже не по тебе она оказывается. Поэтому, наверное, это ужасно. Наверное, это неправильно, непрофессионально, что всё мы стягиваем для себя. Но я по-другому не умею. Мне надо, чтобы мне подошло и что-то меня взволновало. А здесь многое меня взволновало. Другой вопрос, что из того, что меня взволновало, там на сцене происходит одна десятая доля этого…
Текст: Наталья Бухарева.
Фото: Олег Бухарев.
Фотоальбом со спектакля «Дом Бернарды Альбы»
