На пресс-показе спектакля «Каренина. Том 2» в Московском академическом театре имени Владимира Маяковского на вопросы журналистов ответил режиссёр-постановщик и художественный руководитель театра Егор Перегудов.
— Почему Толстой? Как он возник? Как режиссёрский путь привёл вас к Льву Николаевичу?
— На самом деле мой режиссёрский путь начинался с Льва Николаевича, когда я учился в ГИТИСе, у нас был год Толстого, то есть у нас был семестр Толстого, а потом его продлили на год, довольно неожиданно для всех нас. И на самом деле, ещё в ГИТИСе, это был третий курс, я занимался «Анной Карениной», делал отрывки и этюды по «Анне Карениной», это было практически уже почти 20 лет назад.
Ужас. Какой ужас. Это было давно и потом я его перечитал, это роман волшебный. Его надо перечитывать, кто говорит раз в четыре года, кто говорит раз в семь лет. Толстой сам семилетиями мерил свою жизнь. Поэтому нужно раз в семь лет перечитывать. Но вообще после крупного семейного внутреннего или внешнего катаклизма имеет смысл перечитать «Анну Каренину», вы там найдёте всегда страницы, которых не было там. Это действительно так, много про это говорили и с артистами, и с нашими друзьями литературоведами, которые нам помогали. Я перечитал и увидел то, чего там не было и придумал, что можно начинать со второго тома. И поскольку все этот роман читали и всё так или иначе знают, даже те, которые не читали, всё знают, что там происходит. Вот мы так рискнули, и всё равно продолжительность большая получилась, потому что Толстой требует длинного романного дыхания, какого-то времени, которое нужно прожить с персонажами для того, чтобы что-то про них понять. Это так мне кажется.
— Это мир, это множество дверей, поворотный круг. Понятно, что вместе с художником эта картинка возникала или всё-таки сначала в вашем сознание это возникло?
— Нет, все пространственные решения в спектакле очень разные, был первый акт, а дальше будет всё по-другому. Толстой интересен всегда своим, с одной стороны, умением показывать субъективный взгляд каждого персонажа, такие чертоги разума каждого, мы это определяем как горячая мысль. То есть мысль у Толстого, но она всегда очень эмоциональная, очень горячая.
То пространство первого акта, действие которого происходит во многом в доме Карениных, вот там есть момент, когда она говорит в этом: «Ведь в этом доме я прожила 9 лет». В меня эмоционально это всегда попадает, потому что действительно это дом, который она считала своим 9 лет и в который она сейчас попадает, как чужой человек и по-другому совсем смотрит на него. В общем, это такой, с одной стороны, дом Карениных, а с другой стороны это такое внутреннее пространство, такой лабиринт. А вчера, когда мы закончили постановку света, у меня литературная мысль родилась, что это какие-то страницы, романы, которые перелистываются. Потому что, как сказала одна замечательная тоже друг нашего театра, что классику мы как бы не читаем, а перечитываем. И зрители, которые приходят на спектакли «Анны Карениной», «Евгения Онегина» или «Преступление и наказание», они перечитывают эти произведения. И очень важно это учитывать. Это не люди, которые ничего не знают и «Ой, ничего себе!», да, они когда-то дочитали, сейчас они по-новому на это должны посмотреть. Для этого режиссёрский театр и существует.
— А как возникла эта тема с комедией дель арте? Понятно, что это Италия, но это была, наверное, внутренняя необходимость в их отношениях?
— Ну, дело в том, что для нас очень важно, мы всё-таки делаем историю про то, как люди пытались построить счастье, про то, как они хотели быть счастливыми, потому что никто не хочет быть несчастным, все хотят любви и счастья. И все сцены Анны и Вронского мы старались решать с этой точки зрения.
И поездка в Италию, мы понимаем, что это какое-то такое, у атмосферы некое безоблачное счастье, которое внутри, как всегда у Толстого, естественно, уже там червяки начинают что-то грызть. И поэтому это не было сразу придумано, мы искали как Италия, как что, я подумал, что это не комедия дель арте, конечно же, это как бы представление русских туристов о комедии дель арте. То есть, там есть, естественно, свои какие-то правила, но мы не все их соблюдаем. И поэтому маски у нас тоже туристические, это не маски комедии дель арте, как сейчас их играли бы в Италии. Это немножко такое, как русские богатые туристы, которыми являются Анна и Вронский, представляют себе Италию, идеализируя её, конечно, и идеализируя комедию дель арте.
— Как за 20 лет, с момента, когда вы первый раз обращались к «Анне Карениной» она для вас изменилась к сегодняшнему дню? Почему захотелось к ней обратиться, какой вы захотели увидеть её на сцене, какие в ней есть черты, может быть, которых раньше не было? Какой её важно представить? Потому что обычно мы сталкиваемся с Анной Карениной, и сразу видим женщину, которая производит эстетическое впечатление. Здесь же женщина после родов, болезней. Почему она производит такой эффект на жизни двух Алексеев? Мы видим Анну не на её взлете, а в каком-то уже сложном состоянии, почему было важно с него начать?
— Тем и велик роман и почему важно на разных стадиях жизни к нему обращаться, потому что люди, которые влюбляются в первый раз, они считают, что, встретив какой-то эффект, какую-то красиво одетую женщину или красиво одетого мужчину, неважно, в общем, они считают, что это и есть любовь. Люди, которые проживают жизнь, а Толстой прожил жизнь с рождением огромного количества детей, и с той же потерей своих детей (мы знаем слишком много про его личную жизнь, лучше бы поменьше знать). И мне кажется, что этот момент того, что на самом деле что-то настоящее происходит, не в момент красоты на бале, а в момент того, когда ты видишь, как женщина, которую ты любишь, рожает ребёнка от тебя, например. Не знаю, кто из мужчин присутствовал на родах, но те, кто присутствовал, а я присутствовал, то ты не забудешь этого никогда, это тот эмоциональный укол, или взрыв, или что угодно, и это меняет кардинально всё для тебя. И мне хочется, чтобы Толстой дышал сейчас вот таким способом, понимаете. Да, есть эффектные сцены для кино, для театра тоже, всё вокруг кружится в каких-то балах, но мне кажется, что в нём есть другое, потаённое, такое страшное, такое жуткое.
Я много про это рассказывал, это моё личное впечатление от поездки в Ясную поляну. Там есть такой диван кожаный, который стоит в его кабинете, диван, на котором родился сам Толстой и все его братья и сестры, и на этом же диване родились все дети Толстого. И дальше нам говорят посмотреть на диван, да, а вот там ящик такой, и там лежит клеёнка резиновая, которую расстилали каждый раз, когда были роды, и она там лежит до сих пор со всеми какими-то следами от эти многочисленных родов. И мне кажется, что Толстой как раз в этом, и, хотя мы не делаем натуралистические роды, и не показываем эти болезни, и так далее, что, наверное, тоже допустимо, ну, для кого-то там, для кино, может быть, больше, но вот этот реализм толстовский, да, и даже натурализм во многом, мне кажется, его нельзя игнорировать.
— Жанр, мысль семейная. Расшифруйте, пожалуйста, что вы имеете в виду. Как жанр может быть мыслью семейной?
— Жанр, это то, что мы придумываем и сочиняем, и, конечно, к этому надо иронично относиться, потому что одно дело есть жанр: трагедия, комедия, драма, и ещё много каких-то разных. Это скорее то, что нужно ожидать от этого спектакля зрителям, что возникнут мысли, которые будут связаны с семьей и с тем, что это такое, и как это сложно на самом деле, как это непросто. Сейчас у нас будет второй, третий акт, где персонажи будут пытаться эту семью построить, и становится понятным, что любви, которая, конечно же, бесконечна между ними, и которая всё определяет, её не всегда достаточно, её не всегда хватает для того, чтобы жить вместе с человеком, для того, чтобы преодолевать те препятствия, которые нам предлагает жизнь.
Текст: Наталья Бухарева.
Фото: Олег Бухарев.
