После пресс-показа спектакля «Варшавский набат» по одноимённой пьесе Вадима Коростылёва на сцене «Студия» Театра имени Евгения Вахтангова своим мнением о новой работе со студентами курса Анны Дубровской из театрального института имени Бориса Щукина поделился режиссёр-постановщик Эльдар Трамов.
Эльдар Трамов, режиссёр-постановщик спектакля «Варшавский набат»
— Вадима Коростылёва я знаю, читал, и очень его люблю. У нас в театре шла его пьеса «Шаги командора», и в институте я делал «Пиросмани». У меня был вечер «Наедине с щукинцем» в Щукинском институте. У меня такая есть программа «Давай, поговорим». В конце, в цилиндр, я попросил зрителей написать мне их пожелания. Может быть, в какой-то роли они бы меня хотели видеть на сцене, или чтобы я какой-то спектакль поставил. Одно из названий было именно «Варшавский набат».
Я пришёл домой, у меня есть дома сборник, прочёл его (а мне надо было что-то предложить, как идею дипломного спектакля, курсу, на котором я работал), и я подумал, что это такая очень, может быть, верная попытка. Эти ребята 1 сентября перешли на четвёртый курс Театрального института имени Бориса Щукина, художественного руководителя курса Анны Аркадьевны Дубровской. У них достаточно большой дипломный репертуар в институте. Приходите, смотрите, у ребят есть разный материал. Уже второй раз я обращаюсь к пространству студии для дипломного спектакля, выпускного курса, следуя некому замыслу, изначально Вахтангову, который воплотил Римас Туминас. На предыдущем курсе Анны Аркадьевны здесь был спектакль «Глазами клоуна», который шёл два года в репертуаре театра.
Актуальная ли тема, затронутая в «Варшавском набате» сейчас? Я говорю о том, что интересует меня, о чём я могу высказать своё отношение. Я не знаю, что актуально, что неактуально. Но могу сказать так: когда ты встречаешься с ещё не профессиональными артистами, а именно со студентами, ты всё равно понимаешь, что существуешь ещё в рамках учебного процесса. Они ещё студенты. И мне кажется, в рамках учебного процесса очень важно иметь примеры подлинного человеческого духа, его проявления в сложной ситуации. Мне кажется, что для меня и для этих ребят, которые в этом участвуют (их ведь никто не заставлял), это актуально.
Есть много материала по поводу концлагерей. А сегодня можно даже и книжки не читать. Сегодня это происходит со всеми нами. Но на что нам хочется обратить внимание? Не в плане желания. Ведь можно утонуть под этим ужасом бессмысленности жизни, её лицемерия, вранья. Бессмысленность того, что происходит. И не важно вообще, что происходит с человеческой жизнью. А можно из каких-то попыток, отчаянных попыток найти вот такой лучик надежды. Хотя бы какую-то ниточку надежды. И сказать: «Да, больно, да, врут все, да, обижают все, да, я вру, да, я тоже обижаю, да». Но хотя бы где-то находить эти островки надежды.
И это касается всего, не только социума. И всего нашего театрального сообщества это касается. Это такая очень общая вещь. Что ж, надо, чтобы вся жизнь превратилась в клинику, чтобы человек вернулся.
Сценография в этом спектакле Максима Обрезкова. Мы с ним долго всё обсуждали, искали совсем иной язык существования. Ни игровой, ни игры, ни переживания. Сегодня, может быть, не всё удалось, но тяжело, чтобы ребятам всё сразу удалось, когда кругом камеры. И вы все большие специалисты, знаете, как надо. Наверное, им тоже трудно было в этом плане. Но это не важно. Я не к тому. А к тому, что был поиск языка существования. Потому что это не должна быть игра, не должна быть экзальтация. Это скорее должен быть рассказ, раскрытие истории, близко к документальности и близко к мысли. Самое главное, чтобы звучала мысль. Мысль не как эмоциональная трагедия, а именно как мысль. И, собственно говоря, мы долго думали с Максимом, и когда вспоминаешь эти музейные пространства, того же Освенцима, где какая-то деталь, человек остаётся, что-то такое…. И был этот человек, и не был. И возникла такая мысль пространства, этих детских вещичек. То ли в детстве, в саду, то ли где-то это уже произошло. Всё тщательно подбиралось художником. Он, к сожалению, сегодня в Петербурге, но он очень скрупулёзно к этому подходил. Именно поэтому, как вы обратили внимание, персонажи лишены какого-то грима, бород, лысин, подлинности этого самого мундира, дети без бантов, чтобы это была больше такая документальная история мыслей, нежели игра в театр.
Вы знаете, мне кажется, что единственное, что мы можем делать сегодня, не с позиции того, что я что-то знаю или что-то умею. Я абсолютно на сегодняшний день ощущаю себя вот этим же ребёнком, который сидит в этом детдоме и не понимает, что будет дальше. Он выполняет какие-то функции, которые он обязан выполнять. А как будет идти история, как она будет развиваться в твоей жизни, очень сложно сказать. Могу ли я эти ребят чему-то научить? Я просто могу поделиться с ними своими мыслями в результате очень честного с ними диалога.
А для честного диалога должен быть материал, в котором есть эта мысль. Это никак не умаляет сегодня классический репертуар, красивые высокие комедии, нет. Но мне кажется, что когда во всех областях смешались краски, надо искать какие-то очень понятные для себя опоры. Моя принципиальная мысль была о том, что это должны делать молодые люди, именно студенты. Потому что мне не важны здесь какие-то высоты актёрского искусства. Мне здесь важна мысль, звучание этой мысли.
Сегодня театр предлагает такое количество формы, что, наверное, даже цирк Дю Солей уже не котируется. То есть всё в театре. И ты иногда смотришь и думаешь: «Ё-моё, ну как это возможно?! Какая красота! Какие возможности технические! Какие спецэффекты! А мысли нет». Нет мысли не в плане того, что она же не может приходить к человеку итоговым пирожным. Она не приходит. Мы можем только дать тенденцию. Мы об этом хотим говорить. Вот это нас волнует. Человек каждый вправе сказать: «Я хочу это, я не хочу это». Но, по крайней мере, эта мысль должна быть. А так смотришь, думаешь: «Ну, Дю Солей, ну гимнасты просто…».
Вообще, пьеса, если захочется вам её обновить в памяти, написана Коростылёвым очень по-режиссёрски. Он предлагает абсолютно внятный, понятный ход, намекая на документалистику. Коростылёв говорит о том, что артисты на сцене начинают практически, как принцесса Турандот, что-то на себя надевают и в этом существуют. То есть там в пьесе заложена очень внятная, жёсткая структура. Если делать это с взрослыми артистами, при всём моём уважении, мне кажется, что там дольше счищать, чем наращивать. И опять-таки, зачем? С молодыми ребятами мне интересно об этом разговаривать, не учить их, у них прекрасные учителя, педагоги, и вообще жизнь их всегда учит. Мне интересно разговаривать с ними об этом, видеть, как они доходят до этой мысли, как они начинают жить этой мыслью, что человеческая жизнь не должна кричать, она должна петь. Я думаю, что тяжело, если 70 лет человек думал и заставлял всех вокруг себя кричать, вдруг начнёт в 70 лет заставлять или просить рядом с собой людей петь. Тяжеловато будет его в этом переубедить. А тут как бы можно об этом, наверное, поговорить.
Текст: Наталья Бухарева.
Фото: Олег Бухарев.
