Отпраздновавший 8 апреля своё 70-летие народный художник Российской Федерации, академик Российской Академии Художеств, профессор кафедры рисунка и живописи Российского государственного университета имени Косыгина Никас Сафронов провёл творческую встречу на площадке международного мультимедийного пресс-центра медиагруппы «Россия сегодня», где рассказал о том, как долго он шёл к признанию.
— Эта дата для меня не является какой-то особенной. Когда мне было 20 с небольшим, я думал, неужели, когда-то мне будет 40 лет, это же ужас один! Но сейчас всё это как-то не замечаешь, очень жёсткий ритм. Немного поспал, приехал сюда, а впереди ещё одна встреча, мастер-класс, долгие интервью, ещё какие-то дни рождения и так далее. Каждый день что-то происходит: ночью работаешь, днём даешь интервью или встречаешься с кем-то по делам, по работе. И я очень рад, что сегодня есть возможность всех собрать и сразу всё сказать. А то бывает, что просятся встретиться много пустых людей, неинтересных ни мне, ни обществу.
Когда мне было 25, я учился и думал, что к 33 годам, когда уже Христа распяли, я буду самым-самым. Но наступило 32, 33, 34 и … тишина. Только после 35 ко мне начал какой-то интерес проявляться. Я тогда работал за рубежом, выставлялся в галереях — итальянских, английских, а потом в конце 80-х познакомился с Владом Листьевым, пошли программы на телеканале «ВиД», программа «Взгляд» и так далее. Затем всё пошло по накатанной. Когда президент России в 2013 году вручал мне звание заслуженного художника, то сказал, что он думал, что я уже лет 20 как народный. Потом меня попросили сделать мастер-класс в Ульяновском университете, куда я приезжал к отцу и к братьям, и мне дали звание почетного профессора. Потом я решил там преподавать, меня готовы были деканом сделать, но я объяснил, что не смогу часто приезжать, но через видеосвязь, через Интернет работать могу. С помощью высоких технологий можно многое осуществить в этом плане.
Это помогло проводить мероприятия на форуме в Индии, в Нью-Дели. Там к моим работам через интерактивность был огромный интерес: молодёжь стояла в очереди по 10-12 часов, очередь занимали в 2 часа ночи. Очередь была огромная, по 40 тысяч. Вначале я на открытие думал, вообще никто не придет, потом пришли 10, потом 15, 20, 30, 40, 45. И вот в течение двух недель прошло 570 тысяч в Нью-Дели, а уже Мумбаи за 10 дней пришло 140-145 тысяч. Но это тоже много. Мы гордились и радовались, когда выставка прошла в Санкт-Петербурге, в инженерном доме Петропавловской крепости, где прошло 165 тысяч человек за два месяца. Это был такой некий рекорд. За 10 последних лет я сделал 325-326 выставок, то есть каждый год по две выставки в месяц: одна в одном городе, другая в другом, там графика, там живопись, там сюрреализм, там студенческие работы, ну и так далее.
Я всё время пишу. Сегодня проснулся, чтобы встретиться с вами, были ещё контакты, связанные с выставкой на ВДНХ, с космосом. К каждой выставке я готовлюсь обычно индивидуально: всегда уважаю ту публику, которая придёт, делаю специально для них какие-то знаковые места. Скажем, Биг Бен в Лондоне, Эйфелеву Башню в Париже. Куда бы не приезжал, стараюсь сделать так, чтобы на месте видели, что приезжающий к ним художник проявляет уважение к их региону, городу. Это может быть Пермь, Ковров, Санкт-Петербург и любой другой город.
Например, очень смешная история вышла с Академией художеств. У меня там ранее была выставка, прошло 4 года, я снова стал делать выставку. А там же это всегда академики, художники, это такой всё-таки самый, мне кажется, престижный институт в мире — имени Репина. И ко мне второй раз подошёл какой-то парень лет 23-24, и говорит: «Простите меня». «За что?». Я говорю: «Ну я вас прощаю, но за что?». Он говорит: «Четыре года назад, когда была выставка, я был студентом и написал очень плохой отзыв. Потом я стал изучать ваши работы, и теперь хочу у вас попросить прощения». Типа, вы великий, вы замечательный, я не знал, что вы… Ну и так далее. То есть всё меняется. И отношение ко мне, слава Богу, стало другим. И это, наверное, хорошо.
У меня нет задачи с кем-то разбираться, судиться, нет вообще этих процессов. Я двигаюсь своим путём. Сейчас готовится одна программа к моему дню Рождения: будут показаны интервью с Александром Рукавишниковым, Анатолием Торкуновым, Геннадием Хазановым и Александром Галибиным. И вот Саша Рукавишников там сказал, что надо достигнуть такой вершины, чтобы иметь много завистников. Ну, завистники бывают разные, понимаете. Если бы они разделили мою жизнь на 50-100 человек, наверное, каждому было бы сложно. Когда я вернулся из Швейцарии, должен был встретиться с Софией Лорен, чтобы договориться с ней о выставке в Женеве, подписать второй раз контракт. Первый раз был, когда ей было 89, все решения уже были приняты, но она сломала шейку бедра в Италии и оказалась реабилитационном центре. Выставка тогда отменилась. Мы оставили работу. Но я продолжаю каждый год дарить ей по картине. Их у неё более 20, наверное, уже. Портретов её разных в сюрреализме, символизме и так далее. Многие попадают на обложки самых известных журналов, но в этом пути всё равно есть Божий промысел. И это, наверное, будет полезным понимать молодым начинающим художникам или вообще деятелям искусства, да и любому человеку. Вот ты выстраиваешь путь и идёшь по нему, ты не фиксируешь цель: «Я хочу быть известным, я хочу…». Это не всегда приводит к хорошим результатам. Ты просто ставишь цель, которую должен преодолеть. Она не должна быть сильно космической. Высокой, но ограниченной какими-то реальными возможностями. Ты это делаешь, и у тебя получается. Вот мысль как бы вдруг возникает, и она становится реальной.
Когда мне было лет пять, меня вели мимо школы, где дети собирали макулатуру, и я увидел там журнал, который переворачивался от ветра. А мама меня тогда водила в церковь. И вот я подумал: «Ну как же так, на помойку выбросили боженьку!». Я вырезал, повесил, молился, потом узнал, что это Софи Лорен. Разве я мог тогда подумать, что когда-нибудь с ней встречусь? Встретился в 89-м году, а в 91-м году она приехала ко мне в гости на Малую Грузинскую. Так мы стали дружить. Вот так всё вроде бы произошло случайно и не случайно. У каждого есть своя судьба, мы должны следовать ей и всем её превратностям. Генри Миллер – «Мудрое сердце».
Люди часто судятся, весь Запад судится, все звёзды судятся, жена с мужем, кто-то с какими-то клиентами, с поклонниками. Я помню, кто-то залез к английской королеве в спальню, и она не растерялась, она угостила этого человека чаем, они поговорили, оказалось, что он был сумасшедший. Но его не наказали, а просто отпустили. Но когда мы начинаем чего-то достигать и тебя кто-то в чём-то обвиняет, при том, что ты знаешь, что этого не было, то, конечно, ты подаешь в суд. Но прессе неинтересно, когда ты выигрываешь. Им важен сам процесс. Поэтому ты должен идти дальше, не замечать всей этой шелухи. Как говорится, собаки лают, а караван идёт, а если тебе плюют в спину, значит, ты ещё впереди.
Я никогда не думал, что стану известным, просто хотел быть профессионалом. В детстве думал стать настоящим пиратом, но потом понял, что пиратства нет и решил научиться рисовать, поэтому поступил в училище Грекова со школьной программой, где меня учитель всегда хвалил, а потом уже стал серьёзно этим заниматься. А случилось это после того, как увидел сон, в котором мне приснился Леонардо да Винчи. Правда тогда я ещё не знал, что это Леонардо. А до этого, до третьего-четвертого курса, я не чувствовал себя художником. Хорошо рисовал, продавал картины, уже купил квартиру на эти деньги, но не чувствовал себя художником. Вот однажды во сне иду я в галерее, где висят мои картины, которых в реальности я не написал, а со мной какой-то дед идёт и всё время делает мне замечания: «Здесь у тебя графика не так сделана». В чём-то я соглашаюсь, а чём-то – нет, спорю с ним. В один момент смотрю, а деда нет. Поднимаю голову вверх, а это Леонардо, он улетает. Я кричу: «Леонардо, куда ты?!». А он мне молча бросает шар, я его ловлю и просыпаюсь. И именно в этот момент понимаю, что теперь я художник. После этого сна я видел себя кем угодно: плотником, дворником, лётчиком, пиратом. Но я знал, что Никас Сафронов следит за этим Никасом, который за штурвалом и так далее. После этого все сны мне стали сниться только цветные и только… где я сам художник, и я научился эти сны запоминать. Я прочитал у Дали, что у него в голове был такой шкаф, шкаф с полками, и в каждой полочке был номер. И вот я сплю, и понимаю, что мне это пригодится потом, при этом я понимаю, что сплю. Я фиксирую вот этот фрагмент, номер там 10, скажем. И когда я просыпаюсь, мне надо вспомнить только эту цифру 10, и я вспоминаю весь фрагмент, именно тот, что мне нужен для картины. Вот так во снах родилась техника Dream Vision, стиль такой размытый, как бы полусонный, который ты помнишьпри пробуждении, но он уже начинает размываться. Пройдёт ещё минут 15, и ты его вспоминаешь. Говорят, что для того, чтобы заснуть снова, надо вспомнить то, что ты видел перед этим. И тогда у тебя есть шанс заснуть быстрее. Иногда это получается, иногда нет. Иногда я просыпаюсь и вижу, что пять раз просыпался и записал номера. И тогда по номерам… Но это уже особая технология, наверное, она не всем может… удастся, но тем не менее у меня вот это как-то шло. Я хотел прийти к Софи Лорен и показать ей свою работу, мне хотелось сделать очень высокого уровня работы. Потом я начинал в Италии изучать работы старых мастеров, в 84-м году я мог выезжать по не службе ФСО или внешней разведки, а просто женился на француженке. Мы недолго прожили вместе, месяц где-то, но числились в браке два года. Потом я подал на развод, но тем не менее у меня уже была возможность выезжать за границу, и я стал изучать старых мастеров. У меня вот есть несколько работ. Джоконда, например. Я её когда-то делал в конце 90-х годов, в Лувре, когда она ещё не была за стеклом, её можно было видеть воочию, подойти близко. Всем не разрешали, но студентам и художникам позволяли.
Например, для выставки в Индии я сделал 17 картин, связанные с их эпосом. И они очень благодарны за это. Многие музеи Индии хотят продолжить устраивать такие выставки, но денег у них не так много для этого. Тогда выставку поддержала компания Роснефть, Игорь Иванович Сечин дал добро, и это прошло очень успешно. Вообще, искусство должно быть поддержано, конечно, финансово, иначе оно не работает. Это на Западе очень хорошо понимают, такие как Бэнкси. Это группа людей, придуманная некой корпорацией, как пиар- процесс, как пиар-программа. Нет на самом деле никакого Бэнкси, их или его никто нигде никогда не видел. Это практически то же самое, когда говорят, что Гитлер ещё живой, что он где-то в Мексике живёт, но уже старенький. Вот здесь приблизительно та же самая история.
Я много раз бывал в Италии, могу сказать, что местные жители, журналисты, люди реальные, а не политические деятели, они готовы и хотят видеть русскую культуру. И когда я встречался с болевшим уже тогда папой римским, нам с Лукой сказали, что в нашем распоряжении есть минута-полторы, но он общался с нами 45 минут, и мы успели о многом поговорить. И вот он мне говорит: «Как мир может обойтись без русской культуры?! Без Чайковского, Достоевского, Толстого, Пушкина. Они с ума сошли. Я вас благословляю на выставке!». Мы хотим провести в Ватикане такую же большую выставку как в Индии. Но там тоже есть свои процессы. Там Барбара такая, полька, она как-то говорит: «Вообще живым художникам выставки в Ватикане не делают, но мы будем стараться». И так далее… Но так случилось, что прежний папа умирает, пришёл новый папа, надо с ним встречаться, в общем, надо двигаться, независимо от того, что есть препятствия, их нужно преодолевать и всё равно находить какие-то ходы для этого. Для этого есть СМИ, которые готовы помочь в продвижении русского искусства. Есть вот, например, Джорджио Грассо, это историк художественный, критик, соратник и соавтор Витторио Згарби, это самый известный искусствовед, главный куратор Венецианского биеннале, так вот он с удовольствием написал текст. Понимаете, ему не надо было платить. Он просто любит русское искусство, считает, что оно наиболее ценное в мировом пространстве 19-20 века, начиная от, скажем, Репина, Шишкина, Айвазовского, и кончая Кандинским, Малевичем, Фальком и так далее. То есть мир сам в этом нуждается, и сам того не знает.
Я в 88-м году был в Неаполе и увидел моего любимого художника Брейгеля. «Слепой ведёт незрячего». Знаете, это падающая картина голландская, но она принадлежит городу Неаполю. Город Неаполь приобрел её когда-то. И вот там я её трансформировал в стиле Dream Vision, то есть всё размыл, но всё равно видны эти действующие лица. На заднем плане подсвечен Ватикан, Биг Бен, Эйфелева Башня, но… на переднем плане горят книги, как во время фашизма, как во время инквизиции сжигали культуру. Люди сами препятствуют, оттягивают прогресс по глупости. Господь, чтобы наказать, отнимает разум.
Я хочу вам сказать одну вещь, такую удивительную, наверное, многие знают, а некоторые нет. В 61-м году, по-моему, Франции запрещено было иметь свои войска, там стояли НАТОвские войска, и запрещено было иметь свою армию. И Жаклин Кеннеди, имея французскую кровь, попросила французов хотя бы на месяц дать в Америку Джоконду. Ну, те неохотно, но дали. И Джоконду посмотрело там около 15 миллионов человек. И вот после этого французам разрешили иметь свои войска. Это говорит о том, что одна картина сыграла такое большое значение в мировой политике.
Я ни раз говорил в последнее время, что сделал бы купол над нашей страной, закрыл бы её, и мы бы варились в своём, а потом бы открыли такой купол лет через 10 и увидели, что мира нет. Он сгорел, сжёгся, скурвился, изничтожился. Так что ценности вроде подаются… как у моего друга Янковского в фильме «Тот самый Мюнхгаузен»: «Именно с такими умными лицами совершаются самые большие глупости на земле».
Помните, у нас когда-то был железный занавес, но мы как-то состоялись, у нас была самая лучшая литература, самый лучший театр, балет. Да, может быть, не хватало нам машин, таких как Порше, Мерседес, но нам это и не надо было. Мы могли и на самокате, как говорится, и на санях с лошадьми. Но зато развивалась какая-то этика человеческая, и это несмотря на то, что была уничтожена царская история. На тех учебниках, по которым учились аристократы, для них это и писалось. Тургенев, Толстой. Мы читали эти книжки, получали какие-то очень важные знания человеческие и могли также чувствовать себя более образованными и более порядочными в отношении к людям. А когда открыли границы, вот эти 90-е наступили, то все напали на нас, как инопланетяне на землян. Помните, как у Герберта Уэллса, когда марсиане нападают и всё разрушают. Запад оказался очень циничный, а мы такие наивные, душевные, такие восторженные.
Но, конечно, культурная дипломатия – самая сильная дипломатия из тех, которые существуют. Она не навязчивая, понимаете. Испокон веков люди хотели «Хлеба и зрелищ». Хлеб, скажем, у них есть, а зрелищ настоящих мало. Мы видим парады, видим эти вот международные фестивали музыкальные, но что там происходит, все-таки должна быть какая-то этика и ограничения. То, что у них происходит, ведёт к хаосу, а хаос — это конец мира. А у нас всё-таки есть какие-то ценности, и мы должны независимо, как котенку иногда, чтобы он пил молоко, ему все-таки молоко подсовывают, то нам все равно надо делать выставки, делать процессы, делать проекты, независимо от других. Это не связано с политикой, это связано с культурой и русской духовностью, которую мы должны показать, чтобы о нас не думали, что мы варвары и ходим, как говорится, в медвежьих шкурах.
Как я оцениваю себя в качестве педагога? Яне очень хороший педагог. Я думал, что если закончил школу, то знаю, как преподавать, но у меня на уроке все спали, потому что я говорил монотонно. Это пошло ещё с тех пор, когда я когда-то работал в церкви, мой папа хотел, чтобы я был священником, потому что мой дед был священник, прадед, и я даже по его навету как-то работал мальчиком в одной из церквей в Ростове, и вот увидел, как под мои молитвы все спят, монотонно читал их. Я понял, что я не педагог, конечно. Ставил всем пятерки, и они были очень радостные. Критика с моей стороны была весьма условная.
Была такая интересная история. Как-то мне пришло письмо из тюрьмы. Какая-то женщина написала, что она рисует и просит моего совета подсказать что-то. Я понимаю, что человек находится не в лучшем положении, его надо поддержать, неважно за что, главное, что вот… Нет, ну важно за что, кстати. Но в какой-то момент иногда попадают люди случайные. Я поддерживаю, говорю, да, ничего, линии, вот цвет, немножко неправильное сочетание, но всё равно смело, новаторски выходит… В общем, прошло какое-то время, а была такая группа сатанистов, Мария Дэви Христос, по-моему. Кто постарше, помнит, как все станции метро, автобусы были завешаны плакатами с ней. Сейчас, я надеюсь, это уже запрещенная сатанинская организация. И вот она выходит из тюрьмы и говорит, что она художница, что её сам Никас благословил. А я говорю: «Ну, тащите назад её работу». И, конечно, нашёл много того, что там действительно детский лепет. Ну вот она решила, что она художница. Поэтому с моей стороны строгости в оценке как педагога не было. А вообще, ты сам всегда ищешь свой путь в искусстве, учишься не у педагога, когда ты слушаешь его. Он часто перечёркивает, говорит: «Плохо, плохо. Вот здесь вот надо добавить, вот здесь надо убрать!». Но как это убрать? Ты смотришь, как рисует сосед. Ты тоже начинаешь. У тебя кто-то смотрит, как ты рисуешь. Вот так ты учишься друг у друга. Педагог нужен, конечно, он наставник, он даёт основные какие-то вехи. Но, в принципе, надо учиться прийти к мастеру Леонардо, какому-нибудь Брейгелю, и вот смотреть, как он это делает, и пытаться уподобляться ему. Вот это самое важное в визуальном ряду, понимать то, как человек работает. А то вот говорят, Интернет помогает, но это всё не совсем работает. У нас, слава Богу, пока ещё есть сильные школы: и Суриковская, и Репина, и Строгановка. Но всё равно меняется очень многое. Когда-то в 2000-х годах наши художники, авангардисты, просили помощи. Нам говорят, что американцы давали 200 миллионов долларов каждый год на развитие современного искусства, а теперь они нас бросили, помогите нам! А там нечего смотреть. Это какая-то глупость, понимаете, а-ля. То есть каждый может, так сказать, банан приклеить скотчем или выставить чистый холст, но это не искусство, это у Хёрста, мы о нём говорили, который акул в формальдегиде замораживает. А у него работает около 200 человек. Он сам-то ничего не делает. Он самый богатый человек, больше миллиарда долларов заработал. Одна из его акул была продана за 160 миллионов, и она как бы подпортилась. Но ничего, принесли новую, остался просто сертификат, что это вот есть некий объект, имеющий определённый порядковый номер, а так это…
Художник имеет право где-то там в облаках витать, ждать вдохновения, мучиться, переживать, сидеть, ну, как Гойя, скажем, со своим Капричос. Я же сажусь как ремесленник, но всегда заканчиваю как художник. Ночью происходят перемены зрительного восприятия. Я вижу лес, за лесом река, в реке рыбу и так далее. Ты видишь всё внутри, ты как будто уже в картине. Вот это вдохновение. А так я начинаю, как все, беру и вспоминаю, что вчера я не закончил. Когда-то я пытался что-то такое необычное делать, но тоже не из пиара, а просто мне так казалось, что надо так делать, или это интересно. Я все время в экспериментах. Dream Vision, стиль, который я создал, он тоже… неожиданный. Я был в Помпеях, где кругом полуразрушенные стены, эти росписи, фрески. И везде туристы. И вдруг мы услышали плач ребёнка. Ну, все пошутили, что это, наверное, кошки кричат, а экскурсовод, такой серьёзный итальянец, говорит: «Нет, это 2000 лет назад мальчик попал в коридор времени, когда было извержение вулкана, и вот он уже время от времени плачет, потому что не может вернуться ни в тот мир, ни в этот». И на меня это произвело такое сильное впечатление, что мне приснились во сне вот эти фрески. Я стал как бы их пытаться изобразить по воспоминаниям вот этой поездки: размытые фрески, треснутые. А потом у меня есть сын итальянец, мы с ним встречались, садились на поезд и ехали в Венецию. Поезд обычно утром приходил, в 5 часов утра, и был очень сильный туман. Это лето, испарение. И кругом были такие красиво размытые здания, и мне захотелось их отображать. Не просто, как все писали, я решил создать что-то такое своё. Самое простое — это взять, нарисовать картину в реализме, потом её забрызгать чем-то. Я пытался, кстати, но потом понял, что это примитивно. Когда мы учились в институте, в училище нам запрещали, когда делали графический рисунок, размазывать пальцем. Это ни в коем случае. Должен тень создать только карандашом, только тонкостью линий. И вот я решил не уподобляться таким простым вещам, а стал создавать некий стиль лессировки, это сложная техника, и не всегда знаешь конечный результат, и появилась вот эта некая размытость. Вначале она была вся размытая, потом я стал прописывать детали неба, воду, и чтобы концентрация внимание была на чьи детали: этого здания или этого корабля и так далее. Получился вот такой стиль Dream Vision, и его стали как-то раскупать. Англичане вообще никого не покупают, кроме своих или мёртвых художников, своих они поддерживают, а чужих — нет. А тут вдруг они стали отчаянно приобретать эти работы. Японцы, тоже стали приобретать, то есть те искушенные, скажем так, зрители в искусстве. И я стал их сохранять, эти картины, 50-70 картин, чтобы потом выставить и показать миру, как новые направления, стиль Dream Vision.
А вообще я к себе очень критично отношусь.Я могу сказать, что сколько произведений бы я сегодня сжёг. 85%. Я бы сделал такой костёр. Хорошо, что они в частных коллекциях. А так бы сжёг. Ты когда начинаешь изучать что-то, я работал там в наиве, а там тоже есть определенные законы, в кубизме тоже есть свои законы, и ты делаешь какой-то а-ля, а потом переживаешь, и потом к тебе кто-то приходит, и ты говоришь: «Ладно, забери». Вместо того, чтобы выбрасывать, ты это как бы отдаёшь просто так, потому что всё равно это мне не нужно, а потом проходит время, и человек говорит: «О, у меня вот это есть твоё». А ты смотришь, думаешь, Боже мой… Я иногда, когда вылавливаю таких людей, меняю им те картины на хорошие, старые меняю на что-то другое. Записываю, зарисовываю. Холсты тоже жалко.
Была такая история, развлекаю понемножку. Один американец приехал в Италию. Это был 89-90 год. Ему предложили Рафаэля по-свойски за 3,5 миллиона долларов. И он… Он согласился купить, все ему показали, технику, сертификат дали. И он стал вывозить. На всякий случай он перестраховался абстракцией, попросил одного абстракциониста замазаться абстракцией. Но на таможне увидели, что он мандражирует, немножко переживает. И они решили проверить, что же он везёт за такую абстракцию, проверили на рентгене, а там Рафаэль за абстракцией, а за Рафаэлем Муссолини. Вот так они взяли старый холст. У меня таких тоже много работ. Я иногда рисую одних людей, а потом поверх их мог быть нарисован поросёнок какой-нибудь, свинья. Что-то не получилось, не взял работу, не оплатил и исчез. И я в сердцах… Очень экологично. Так что иногда несколько слоев бывает переписываешь, потом вдруг он раз и рассчитался с тобой, тогда уже свинью убираешь, но смотришь, сколько раз человек менял настроение: от хорошего человека, благородного, до свиньи, и потом опять в ангела. Вот такое бывает у художников. Холсты всегда, когда они много раз написаны, с ними намного лучше работать.
Какими красками я работаю? Вообще старые мастера сами делали краски, искали материалы. Я работаю теми красками, которые продаются. Это Нева, Невская палитра. Вы знаете, была одна интересная история с Репиным. Илья Ефимович пришёл к Третьякову. Того не было. Висела картина «Иван Грозный убивает своего сына». И он сказал: «Мне надо тут кое-что подправить». А прошло 20 лет уже. А помощник спрашивает: «А вы договорились с Третьяковым?». «Конечно, конечно», — обманул Репин. И он взял краски, у него тут палитра, как говорится, этюдник достал. В общем, когда пришел Третьяков, то он с ума сошел. Он воскликнул: «Что вы натворили?! Кто вам позволил?! Какое вы имели право, вы мне продали, это не ваша уже давно картина!». В общем, они на несколько лет поссорились. И потом года три реставраторы исправляли то, что он сделал. Меняется настроение, меняется взгляд на жизнь, меняются краски, краски появляются другие, и это бывает очень большая проблема, чтобы реставраторам вернуть картине новую жизнь.
Сейчас проблема есть с картиной Христос Вседержитель Леонардо да Винчи, которая была продана за 450 миллионов на аукционе «Кристис». Там от Леонардо осталось 15-20 процентов, остальное доделал реставратор — американский, очень известный реставратор, и поэтому французы отвергают эту работу, даже не разрешили её выставить в Лувре вместе с Джокондой. Ну а арабы, которые приобрели картину, спрятали её, не хотят получить вот этот казус, скандал и так далее. Никому не говорят, где она, что она и так далее, чтобы не третировали эту работу. Так что многое меняется в технике письма. Я, конечно, не растворяю краски, у меня не хватает времени.
Что касается искусственного интеллекта, то он полезен. Я использовал его для выставки в Индии. Мне нужно было получить какую-то новую интересную информацию, и я попросил искусственный интеллект, чтобы он мне дал идею. И вот он мне даёт Тадж-Махал, а наверху там Будда, Кришна. И он такой многорукий. И я, так сказать, показываю одному индусу между делом, не думая, что это особо важно, но он зашёл ко мне в гости, посмотрел на это и говорит: «Не дай Бог, идёт война». Тадж-Махал — это мусульманская церковь, и там у них огромный конфликт, они разрушают буддистские храмы. И вот пришлось всё это убрать. Мне дали совет, какой храм должен быть. То есть, искусственный интеллект может тебя ввести в гиену огненную.
Был другой случай: я тоже там нарисовал одну работу. Моди, его портрет. И фон сделал. Ну, думаю, какой должен быть фон? Ну, наверное, город, где он родился. Вот у меня есть… город силы — Ульяновск, откуда я родом, я туда приезжаю, храм построил там и так далее, курирую студентов, школа моего имени, почётный гражданин. Но я думаю, ему будет приятно, лестно, если я фоном нарисую его родной город. И показываю его другу, помощнику, а он говорит: «Не дай Бог, он этот город не любит, уберите этот задник». Вот так, и я в итоге нарисовал тогдакакой-то условный храм и космос — летит спутник, двигается скоростной поезд и так далее…То есть изменил фон, и это понравилось, это было оценено. Всегда надо поступать по принципу «На Бога надейся, а сам не плошай». Всё-таки нужно делать всё самому.
Искусственный интеллект не может заменить человека. Более того, кто бы что не говорил, что, когда кино придёт, театр будет не нужен, это не так, театр есть, востребован, и даже сильнее, чем кино. И когда-то мы обязательно вернёмся к книге, к чтению, где развивается фантазия, развиваются образы. Именно читая разные книги о пиратах, я многое из этого почерпнул, сам иллюстрировал их в школе, и это позволило мне потом поступить даже в училище с этими моими этюдами, работами, связанными с этим миром.
А искусственный интеллект может дать какую-то идею. Вот я пишу картину, а потом не знаю, как её назвать. То есть название должно быть очень лаконичным и ёмким. Оно не должно давать полный ответ, это не географическая карта, но он должен дать ключевую задачу, чтобы человеку было интересно и дальше всматриваться в эту работу. И тогда я обращаюсь к искусственному интеллекту. Раньше я обращался к моим поклонникам, их у меня там… более 100 тысяч, и они давали сотню, тысячу вариантов названий. Я выбирал, иногда соединял, дарил им альбомы, календари и прочее. А сейчас это делает искусственный интеллект. Он даёт тоже десятка два-три названий, и ты выбираешь, комбинируешь, и получается интересно. Нужно его использовать так.
Ещё один пример. Я купил английский шкаф, 16 век, 1587 год, сертификат, всё, что положено, за 800 долларов. Недорого, он небольшой такой. И мне нужно было по этому стилю сделать как бы лекало, такие вот повторы. И я обратился к мастерам, а они говорят, что это будет стоить 50 тысяч евро, ну не обещаем, что будет так же хорошо. То есть нет мастеров. И поэтому работы мастеров, которые умеют делать всё своими руками, становятся ещё дороже. Вот и получается, что какая бы технология ни была, а Леонардо, Рафаэль, Гойя, Веласкес, Рембрандт ценятся всё равно дороже. Что бы ни было, что бы ни придумали, абстракция, там не абстракция. Есть как бы… потребление толпой, это могут быть акулы, бананы и так далее, а есть потребление искусством, то есть это созерцание, когда люди наслаждаются, ходят в музей и выискивают там что-то у Брейгеля, откуда пословицы, откуда эти сюжеты и так далее. У меня есть любимый художник, вернусь к нему, Рукавишников, каждый год он мне дарит по скульптуре Брейгеля из детских игр, какие-то вот сюжеты, связанные с темой: «Не мечите бисер перед свиньями», ну, у них розы, там, вот, стоят свиньи, там, пастух какой-то, и вот, едят розы. Это вот величайший художник, который даёт вдохновение для скульпторов и для художников то же. У меня амплитуды любимых художников — это Тёрнер, Брейгель, Арчимбольдо тоже мне интересен, Дюрер, Альбрехт, Гварди. Ну вот разные совершенно. Но я очень много копировал художников. Я 8 лет посвятил изучению старых мастеров. И были такие рулоны, которые жалко было выбрасывать. А потом я стал вписывать туда кошек моей сестры. У неё, слава богу, 20 было. И собак. Их было три. А потом друзья стали просить. А потом уже известные люди стали просить их лица ввести туда в стиле Рембрандта, Веласкеса, не то, что там взял фотографию, приклеил, и получилось такое а-ля генерал Суворов. Это немножко пошловато, а здесь живописно всё сделано в технике старых мастеров. Так появились несколько разных серий «Люди-животные» или «Река времени» и так далее.
Очень сложно сказать, какая моя работа останется в памяти людей. Я был маленьким, в школе учился, и на улицу нашу приехала девочка с родителями. Она мне очень понравилась. А мне 15-16 лет, наверное, было. Я решил с ней познакомиться, подошёл к её папе, потому что она всё время с родителями ходила. У них машина была. И он что-то там ремонтировал. Говорю, что хочу познакомиться с вашей дочерью. Он спрашивает: «Для чего?». Отвечаю: «Я хочу её нарисовать». Говорю, что собираюсь поступать в училище. Он мне: «Ну ладно, идём со мной, сосед». И показывает картины художника. «Похоже?» — спрашивает. Я говорю: «Нет». Он ювелир такой был. И машину выиграл в лотерею. Ну понятно, как он её выиграл! И я думаю, почему не похоже? И во сне мне она мне приснилась с четырьмя глазами. У неё глаза прыгали, какое-то свойство глаз, и ты не мог посмотреть. Художники, видно, тоже не могли увидеть глаз. И я нарисовал четыре глаза ей. Просто за 15 минут, проснулся утром и нарисовал. Эта картина потом у меня валялась, это были 70-е годы, затем пришли 80-е. И вот в конце 80-х годов я делал зубы у одного техника зубного, и я ему говорю: «Я заплачу». Он говорит: «Не надо». Я говорю: «Ну, может, что-то тогда выберешь». Думаю, лишь бы не вот эти большие. Он говорит: «Вот эта маленькая, с четырьмя глазами». «Слава Богу», — решил я и с удовольствием её отдал. Это был 89-й или 90-й год. Отдал ему эту работу. Прошло время, меня стали печатать, пошли программы «ВиД», «Взгляд». А потом этот человек звонит мне где-то в 93-м или в 94-м году и говорит: «Никас, я тут влез в бизнес и разорился. И вот у меня сейчас всё конфисковывают. И хотят твою картину взять за 27 тысяч долларов». Я спрашиваю: «Какую?». Он говорит, что вот эту. Я говорю: «Не может быть». Он говорит: «Да. Ты можешь подтвердить?». Я так даже поперхнулся. Говорю: «Конечно, подтвержу». Я подтверждаю. Потом проходит время, кто-то мне говорит: «Мы тут приобретаем одну картину вашу, хотели бы получить уверенность, что она ваша». Я спрашиваю: «А за сколько?». Они говорят: «55 тысяч долларов». И это оказывается картина с четырьмя глазами. Ничего себе, думаю, пошла история. Вот так четырёхглазая детская работа, школьная, стала западать, как у Мунка «Крик». Вроде бы она сделана там за полчаса, а работа стоит сотни миллионов. Непонятно, что может выстрелить. Ты веришь в одну работу, а она оказывается неинтересна.
Я иногда прихожу на выставки, когда делал их по России, и увидел работу, или несколько работ и говорю: «Убрать срочно, не дай Бог, вот это такая ранняя, ненужная, случайная будет здесь висеть, уберите её срочно». Убирают, а потом приходит человек через день и спрашивает: «А где вот та работа, хотел бы её приобрести?». Да что он, с ума сошел?! И покупают, возвращаем, отдаём, но не публикуем. Неизвестно, как всё может идти.
Джоконда до 1911 года даже не входила в сотню шедевров Лувра. Она просто была одна из… пока её не украли, пока весь мир не стал писать о ней. Тогда вспомнили про Леонардо. Она висела в туалете у какого-то короля, в ванной у Наполеона. То есть она болталась где угодно, её не ценили. А после этого стала самым-самым-самым. Или там Ван Гога не любили, ты за эту Гэ хочешь ещё, чтобы тебя покормили обедом, проваливай. А сейчас я встречаю людей, которые говорят: «Мы видели Ван Гога, посмотрели, гениально». Это вот накрутка рекламы, как Геббельс. Тысячу раз произнесенная ложь становится правдой.
ОднаждыПринц Уэльский загнул борта брюк, когда дождь шёл, и весь мир стал носить такие брюки. Вот так работает история. Вот вы поддерживаете меня, уже больше обо мне будут знать, ещё будет интереснее ходить на выставки. Я не зарабатываю на выставках. Я деньги, которые мне там дают, а раньше не давали вообще, отдаю на благотворительность. И вообще каждый человек должен внести свою лепту и оставить что-то позитивное в истории этого мира. Нужно поддержать художника, артиста, певца. Сегодня, видите, конкуренция. Преодолеть всё это — тоже большой процесс, когда не обращаешь внимания на то, когда тебе шпильки ставят, что-то негативное ищут, оговаривают. Ну, всё меняется, время идет, есть СМИ, есть вы, есть те, кто говорит правду, старается быть объективным, поддерживает культуру России в мире. Каждый должен сделать что-то такое, что останется в истории, хотя бы через букву, написанную «вами».
Я всегда экспериментирую, работаю в разных техниках, и я меняю техники, я просто устаю от одной, перехожу на другую, чтобы это не было рутинным, а ещё, чтобы был такой релакс, отдых. Ты работаешь и в кубизме, и в сюрреализме, а пейзажи это само по себе, оно дает всегда потом возможность использовать это как задники. Этот этюд, эскиз можно потом написать более реалистично, и он становится уже задником для какого-то портрета. Поэтому что-то придумывается, но всё это создано уже. Я раньше что-то придумывал, но это не работает. Все равно люди должны видеть то, что им ближе, что им импонирует или как-то принимается на душу. Но такие замысловатые сложные формы, их можно делать, но они не работают. Во всем есть законы. В абстракции тоже. Иногда кто-то говорит: «Я абстракционист». Но есть законы письма, красок, сочетания… Если человек не владеет ими, то это видно, профессионал всегда увидит, что это плохая абстракция, плохой кубизм и так далее. Сегодня рисуют все, и это хорошо. Иногда мне присылают письма, говорят, что хотят стать великими, как я. Спрашивают: «А где купить краски, как их размешивать?». Ну вот уже понятно, что нужно учиться, классике в первую очередь. Как сказал Дали: «Учиться рисовать нужно как Веласкес, а потом делайте, что хотите». Я хочу, чтобы они умели рисовать, а потом уже… занимались разными новыми технологиями, и уж ни в коем случае не уходили в эти дебри искусственного интеллекта. Ты все равно видишь, что там нет жизни, понимаете, потому что в картине ты должен создать воздух, как это делал Тёрнер. Он лил масло, как акварель, и там был воздух, пространство, ты ощущаешь это море, запах соли. Это умение, талант. Есть работа, как вот это дерево золотое, оно несёт одну функцию, а есть другие какие-то подачи за счёт нюансов, за счёт… лессировок, нежных красок, а ещё многое зависит от того, какое у тебя настроение и как ты сам по жизни настроен на эту творческую часть, на этот процесс. Если ты любишь вообще работать, заниматься своей профессией, ты понимаешь, что это может быть лучше, чем у многих, но ты все равно недоволен. Мой друг Валя Гафт написал 185 стихотворений на мои картины, а я на его эпиграммы. И мы вот так творчески работали.
Сейчас мы сделали для Белого города книгу. Делаем книгу с «Комсомольской правдой». Вот будет серия. В общем, работаем и делаем это для культуры нашей страны, поддерживаем её. Вообще, сложно это всё, потому что вместо того, чтобы объединиться и помочь, люди начинают завидовать и наоборот мешать или распространять какие-то глупости. Мы все должны принять участие в процессе под названием «Культура России». Она великая. Я вас очень люблю, благодарю, что вы поддерживаете меня и мое искусство, приходите на мои выставки, одна будет в Москве обязательно большая, на ВДНХ, она будет посвящена частично космосу, и потом мы сделаем какую-то огромную выставку ретро, где будут представлены и мои ранние работы студенческие, и совершенно новые, недавно законченные, и разные экспериментальные, и так далее, и так далее. Будет большая выставка, на которой будет много интерактивности.
Текст: Наталья Бухарева.
Фото: Олег Бухарев.
Фотоальбом с творческой встречи Никаса Сафронова
